Рейтинг:  0 / 5

Звезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активна
 
Автор - Administrator. Опубликовано в История, 28 февраля 2018.
467 посещений 0 favoured

Колумнист АиФ.ru Пётр Романов демонстрирует одну из главных проблем абсолютной монархии — наследственность — на примере отношений главного российского реформатора с сыном.​

Речь, разумеется, о Петре Первом и его сыне Алексее. В феврале 1718 года после упорных поисков, интриг и приключений, которые достойны пера Александра Дюма, беглый царевич был наконец по приказу отца найден и тайно вывезен из Неаполя в Россию. Началось следствие, закончившееся обвинением и загадочной смертью Алексея. Позже уже другой император — Пётр II — своего отца полностью и официально оправдал, однако этот факт нашей историей был благополучно забыт.

Есть с чем разбираться. Потому что Пётр Алексеевич и Алексей Петрович — не просто две полярные личности. Это два полярных взгляда на Россию и её будущее.

На детях великих людей природа, как часто говорят, отдыхает. Сын Петра I не был исключением и действительно никаких отцовских талантов не унаследовал. Правда, пока ещё не ясна сама природа этого феномена: никто толком так и не объяснил, чего здесь больше — генетики или недостатка внимания к собственным детям со стороны гениальных, но вечно занятых своим делом родителей?

Царевич Алексей, родившийся 18 (28) февраля 1690 года от Евдокии Лопухиной, был словно зеркальное отражение великого реформатора, где всё перевёрнуто. Похожи отец и сын были только фигурами, оба высокие и узкогрудые. Во всём остальном противоречие. Отец по своему темпераменту походил на извержение вулкана, сын — на малую свечу. Один люто ненавидел Москву, другой — Петербург. Первый любил строить, второй — молиться.

Алексей Петрович. Источник: Public Domain

Ну и бог бы с ними — люди разные, однако царевич был наследником, а наследовать отцовские дела Алексей категорически не желал. И не только в силу лени, о которой написано в «житиях Петра Великого» немало (и, кстати, в данном случае справедливо), но и в силу убеждений.

А об убеждениях царевича у нас, если и упоминают, то мимоходом. Зря. Если в чём-то по характеру отец и сын и были близки, так это в упорстве: просто у реформатора оно было открытым, прямолинейным и направленным в будущее, а у второго — тихим, лукавым и направленным в прошлое. Первому церковь для строительства нового мира была, как он считал, лишь в обузу, второй именно на церковных догматах и словах своих духовников выстраивал свой взгляд на будущее России.

И именно два этих взгляда и являлись главным противоречием в отношениях между отцом и сыном. Если Пётр твёрдой рукой вёл свой корабль на запад, в Европу, то Алексей ждал, когда освободится место капитана, чтобы повернуть судно назад, на восток, как он считал, к русским истокам. Таким образом, коллизия переставала быть внутрисемейной, а само столкновение становилось неизбежным. Всё остальное — лишь фон.

Петра можно справедливо упрекнуть в том, что он, стараясь дать образование России, не смог воспитать собственного сына. Тот и вправду был ленив, но вовсе не лишён способностей, что, кстати, признавал и сам отец. Так что материал был вовсе не безнадёжен от рождения, а лень, как известно, не всегда оказывается смертельно опасной — повезло бы только с толковым педагогом. Между тем педагогами Алексея с удивительным постоянством назначались самые неподходящие для этого дела лица. Вначале воспитателем наследника избрали некоего бездарного учителя и слабовольного человека.

А после заточения матери в монастырь, что само по себе явилось тяжёлой травмой для детской психики, царевича передали на воспитание Меншикову и иностранному учителю Генриху Гюйссену. Учитывая, что сам Меншиков был безграмотен, идея, видимо, заключалась в том, что первый обеспечит дисциплину в воспитательном процессе, а второй даст знания. Но и из этого ничего не вышло. Меншиков с ним практически не бывал, выполняя множество других поручений царя. Точно так же и Гюйссен находился в постоянных разъездах за рубежом то с одной, то с другой дипломатической миссией.

Затем Пётр провёл с сыном ещё один неудачный педагогический эксперимент. Какое-то время царевича воспитывал немец Мартин Нейбегауэр, человек по-своему незаурядный, но заядлый карьерист и интриган. В конце концов Нейбегауэр перебежал к Карлу XII. Как результат Алексей месяцами сидел без дела, а образовавшийся вакуум тут же заполнили политические противники Петра, внушавшие подростку мысль о вредности реформ и о том, что историческая миссия царевича — вернуть на Русь после смерти отца старый дедовский порядок.

Не удивительно, что все последующие попытки Петра привлечь Алексея к реформам заканчивались плачевно. В письмах царя к сыну можно найти массу упрёков: то царевич не справился с подготовкой рекрутов, то провалил дело по снабжению армии провиантом. Наверняка царевичу не хватало и умения, однако главное — не было и ни малейшего желания помогать реформе.

В 1711 году Пётр женит сына на Шарлотте, принцессе Вольфенбюттельской, чья сестра вышла замуж за австрийского (в ту пору формально германского) императора. Конечно, в этом браке был и политический расчёт, но, кажется, Пётр главным образом надеялся на то, что женитьба царевича привьёт ему любовь к европейской цивилизации. Впрочем, брак оказался недолгим, жена умерла после родов сына, будущего императора Петра II.

А в день похорон жены, 27 октября 1715 года, Алексей получил от отца жёсткое письмо, где констатировался факт нежелания и неспособности царевича управлять страной и ставился вопрос о лишении его права на престолонаследие. Притворно согласившись с отцом и даже пообещав ему уйти в монахи, царевич бежал к своему шурину в Вену. С этого момента началась та детективно-политическая история поисков царевича, которая и закончилась в феврале 1718 года.

В ходе следствия большого мужества Алексей не показал, многих выдал (впрочем, если его пытали, а судя по всему, это так, то грех простительный), но периодически высказывал совсем не то, что от него ждали следователи. Фактически каждое самостоятельное слово, сказанное не под пыткой, а потому что этого хотел сам Алексей, ставило следователей в тупик. Такая правда им была не нужна.

Вот как описывает свидетель одну из сцен суда, где присутствовали иерархи Русской православной церкви, крупнейшие военные и должностные лица страны: «Когда все члены суда заняли свои места и все двери и окна зала были отворены, дабы все могли приблизиться, видеть и слышать, царевич Алексей был введён в сопровождении четырёх унтер-офицеров и поставлен напротив царя, который, несмотря на душевное волнение, резко упрекал его в преступных замыслах. Тогда царевич с твёрдостью, которой в нём никогда не предполагали, сознался, что не только он хотел возбудить восстание во всей России, но что если царь захотел бы уничтожить всех соучастников его, то ему пришлось бы истребить всё население страны. Он объявил себя поборником старинных нравов и обычаев, так же как и русской веры, и этим самым привлёк к себе сочувствие и любовь народа».

Твёрдость царевича и заявление, что его поддерживает вся страна, были настолько неожиданными, что многие попытались объяснить все эти декларации психическим расстройством обвиняемого. Думается, зря. Сложись обстоятельства иначе, Алексей наверняка смог бы рассчитывать на широкую поддержку со стороны недовольных. Разговоры о «царе-Антихристе» — это же не миф. Царевич действительно чувствовал за спиной силу оппозиции петровским реформам и искренне верил в свою моральную правоту.

Рассказы о пытках Алексея в неофициальных исторических источниках фигурируют постоянно. Для верности подобную информацию рекомендуется делить на десять, однако и в этом случае очевидно, что пытки всё же были. И пытки страшные. Уже после смерти царевича власть, например, осудила на казнь троих крестьян, рассказавших, что однажды за городом они видели, как царевича вели в сарай, откуда потом раздавались его крики и стоны. Под пытками, как известно, человек может сказать всё что угодно. Но политическая позиция царевича в любом случае очевидна.

На одном из допросов он свидетельствует: «Когда я слышал о мекленбургском бунте русского войска, как писали в иностранных газетах, то радовался и говорил, что Бог не так делает, как отец мой хочет, и когда бы так было и бунтовщики прислали бы за мною, то я бы к ним поехал». На другом допросе ещё одно признание — о контактах с германским императором: «И ежели бы цезарь начал то производить в дело, как мне обещал, то я бы, не жалея ничего, добивался наследства, дал бы цезарю великие суммы денег, а министрам и генералам его великие подарки. Войска его, которые бы он мне дал в помощь, чтобы добиться короны российской, взял бы на своё иждивение и, одним словом сказать, ничего бы не пожалел, только чтобы исполнить в том свою волю».

Можно выразить сомнение, что император, скептически оценивавший способности царевича, всю эту помощь обещал родственнику всерьёз, но что подобные переговоры велись и подобные планы обсуждались — бесспорно. Тем более, этому есть свидетельства и помимо прямых заявлений царевича.

Пётр столкнулся с заговором в собственном доме, и этот тихий, семейный заговор сына был для реформ опаснее, чем открытые мятежи стрельцов. Есть свидетельства, что Вена действительно не исключала возможности поддержать претензии Алексея на русский трон для ослабления позиций Петра при выработке условий мира после окончания Северной войны. Есть любопытное донесение саксонского посла в Дрезден, где прямо утверждается, что Австрия обещала царевичу войска для действий против отца и заверила его в помощи со стороны английского короля. Некоторые данные свидетельствуют о том, что царевич просил помощи и у шведов. И те даже согласились, но слишком поздно.

Была у царевича и своя мечта: «Когда буду государем, буду жить в Москве, а Петербург оставлю простым городом; корабли держать не буду; войско буду держать только для обороны, а войны ни с кем иметь не хочу, буду довольствоваться старым владением». Мечта, конечно же, утопическая. Алексей плохо разбирался в тогдашних европейских делах, полагая, будто России позволят довольствоваться даже «старым владением».

Тем не менее речь царевича на суде не походила на бред. Просто сын впервые осмелился сказать отцу в глаза то, что думал. Перед Петром на суде стоял не просто блудный сын, а упорный и принципиальный политический противник. Так к нему реформатор и отнёсся.

Алексей умер в каземате 26 июня 1718 года, скорее всего, не выдержав пыток. Достоверно причину смерти не удалось установить до сих пор. Официальная версия не убеждает. Утверждалось, что царевич, выслушав смертный приговор, пришёл в ужас, заболел, исповедовался, причастился, позвал отца, попросил у него прощения и по-христиански скончался от апоплексии. Смущает и запись в гарнизонной книге Петропавловской крепости. Из неё видно, что в день смерти царевича Пётр с девятью сановниками приезжал в крепость и там «учинён был застенок», то есть производилась пытка, но над кем — неизвестно. Это произошло утром, а в шесть вечера, как свидетельствует официальная версия, царевич скончался.

На следующий день, 27 июня, весь Петербург веселился по случаю годовщины Полтавской битвы. На торжественном обеде и балу присутствовал Пётр. О том, что творилось у царя на душе, архивы молчат.

30 июня царевича Алексея тихо похоронили в Петропавловском соборе. Траура не было.


Author: Administrator

8235 0 0
...

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Powered by CjBlog