User Rating: 1 / 5

Star ActiveStar InactiveStar InactiveStar InactiveStar Inactive
 

Император Николай I считал Сергея Волконского «набитым дураком, лжецом и подлецом». Это как раз тот случай, когда император, полагавший себя безошибочным знатоком людей, ошибался очень и очень серьёзно.

230 лет назад, 19 декабря 1788 г., в семье одного из «екатерининских орлов» родился младший сын. Отец его, генерал-майор Григорий Волконский, слыл большим чудаком и оригиналом, что связывают с контузией от удара турецкой саблей во время одного из сражений. Младенцу, которого назвали Сергеем, была суждена ещё более причудливая и оригинальная биография, которая, по сути, состояла из сплошных парадоксов.

Начать можно хотя бы с того, что Сергей Волконский был одним из самых статусных декабристов, он значительно превосходил многих своих товарищей по тайному обществу: что Северному, что Южному.

Во-первых, своим чином и званием. Он был единственным генералом среди декабристской когорты поручиков, капитанов, майоров, в лучшем случае — полковников.

Во-вторых, знатностью рода. Род князей Волконских восходит к незапамятным временам: к князьям Черниговским и далее — к самому Рюрику. С ним можно сравнить только таких же декабристов-Рюриковичей, как князья Барятинский, Оболенский и Щепин-Ростовский. Здесь надо стушеваться даже князю Сергею Трубецкому: тот ведёт свою родословную от литовского князя Гедимина. Почтенно, конечно, но не Рюрик, как ни крути. Ну а худородным Романовым вообще лучше стоять в стороне.

Впрочем, как раз Романовы никак не могли стоять в стороне. И если император Александр I весьма и весьма ценил своего флигель-адъютанта, то его брат и преемник Николай I после личного допроса Волконского по делу о Восстании декабристов оставил о нём следующую запись: «Сергей Волконский — набитый дурак, нам всем давно известный, лжец и подлец в полном смысле, и здесь таким же себя показал. Не отвечая ни на что, стоя, как одурелый, он собой представлял самый отвратительный образец неблагодарного злодея и глупейшего человека».

Николай I — при всех его достоинствах — был крайне упрямым человеком. По какой-то загадочной причине он считал, что от рождения наделён уникальной способностью разбираться в людях с первого взгляда. Переубедить его в этом было чрезвычайно трудно, почти невозможно. Хотя и стоило бы, поскольку в реальности всё обстояло с точностью до наоборот. И случай с Волконским это подтверждает почти идеально.

Скажем, признав князя «глупейшим дураком», император поступил как гоголевская унтер-офицерская вдова, которая сама себя высекла. Потому что Волконский одобрял те начинания, которыми впоследствии прославился Николай I. Более того, он всецело доверял тем же людям.

Например, Александру Бенкендорфу. Да-да, тому самому шефу жандармов и главе III Отделения, высшего органа политической полиции. Так вот. Сергей Волконский всецело приветствовал и появление, и специфику службы жандармов, этих «душителей свобод»: «В числе сотоварищей моих был Александр Христофорович Бенкендорф, были мы сперва знакомы, а впоследствии — в тесной дружбе. Как человек мыслящий и впечатлительный он увидел, какие услуги оказывает жандармерия во Франции. И полагал, что на честных началах, при избрании лиц честных, смышлёных, введение этой отрасли соглядатайства может быть полезно и царю, и Отечеству… Он пригласил многих моих товарищей вступить в эту когорту, как он называл, добромыслящих, и меня в том числе».

Назвав князя Волконского подлецом, император сильно рисковал. Это тяжкое оскорбление, а в вопросах чести Сергей Григорьевич был весьма щепетилен. Так, известен случай, когда он вступился за молодого офицера, получившего пощёчину от генерала Винценгероде. Генерал оправдывался тем, что не разглядел, кто перед ним: «Но это же не офицер, а простой рядовой!» На что получил от Волконского ответ: «Даже и в этом случае ваше действие было бы предосудительно!» Мог ли подлец так вести себя со старшим по званию, к тому же своим непосредственным начальником? Вряд ли.

Волконский С. Г. с женой в камере в Петровской тюрьме. Рисунок Н. А. Бестужева, 1830 г.

Волконский С. Г. с женой в камере в Петровской тюрьме. Рисунок Н. А. Бестужева, 1830 г. репродукция

Известно, что высшей похвалой человеку Николай I считал его деловые качества. «Дельно!» — такого отзыва императора могли удостоиться немногие. И то, что этого не удостоился князь, можно объяснить только и исключительно личной неприязнью царя к «набитому дураку» Волконскому.

По закону ссыльнокаторжным можно было заниматься только земледелием. Разумеется, на некоторые нарушения смотрели сквозь пальцы: многие декабристы подрабатывали репетиторством, а кто-то пробовал даже мыть золото или заняться мыловарением. Но самые родовитые, те же Трубецкие, например, на этот счёт не задумывались, поскольку никаких финансовых затруднений не испытывали.

Семья Волконских никакой финансовой подпитки с «большой земли» не получала. Князь Волконский, Рюрикович по происхождению, считая зазорным искать лазейки в законах, сам взялся за соху и лопату. И добился впечатляющих успехов. Об этом свидетельствуют фрагменты писем, которые жена писала его матери.

Писала жена, поскольку сам князь был лишён права переписки 11 лет: «Здоровье вашего сына очень хорошо, он много занимается своим садиком… У нас есть цветная капуста, артишоки, прекрасные дыни и арбузы и запас хороших овощей на всю зиму… Сергей сделал опыт разводки табака из семян, по размеру листья так же хороши, как и на американских плантациях». Напомним, что дело происходит в Читинском остроге, нынешней Чите, где среднегодовая температура составляет минус 1,4 градуса по шкале Цельсия. А у Волконского — дыни, арбузы и табак.

Неудивительно, что ему удалось не просто подняться с нуля, но и достичь серьёзных коммерческих успехов, которые до того впечатлили местных, что оранжереи по образцу князя Волконского продолжали строить ещё лет сто.

С. Г. Волконский в старости. 1864 г.

С. Г. Волконский в старости. 1864 г. Фото: Commons.wikimedia.org

Но наибольшее влияние князь оказал, как ни странно, не на растениеводство в экстремальных условиях и не на историю политических движений. А на русскую литературу. Именно его пример «опрощения» заинтересовал, причём с далеко идущими последствиями, одного молодого писателя-офицера по имени Лев Толстой.